Шумный сосед на пути к славе

В одном из тех бесчисленных многоквартирных домов, что выросли на окраинах города словно грибы после дождя, причем грибы весьма серые и однообразные, случилась история, достойная внимания не только участкового, но и человека мыслящего. Дом номер пять, стоял крепко, хотя и скрипел по вечерам, будто жалуясь на тяжесть бытия. В квартире номер сорок два, что располагалась на третьем этаже, долгие годы жила женщина почтенного возраста, именем Марфа Игнатьевна. Женщина она была хозяйственная, держала на балконе банки с компотом, который постепенно превращался в нектар богов, и кошек, которые смотрели на мир с философским спокойствием. Но время не щадит никого, и Марфа Игнатьевна отошла в мир иной, оставив после себя наследство: тот самый компот, трех кошек (которых разобрали соседи) и квартиру.

Наследником стал племянник, молодой человек лет двадцати пяти, по имени Платон. Платон был человеком худощавым, носил свитер крупной вязки, в котором терялись его тонкие пальцы, и занимался делом странным, но модным — сочинял электронную музыку. Не песни про любовь и разбитые сердца, нет. Он создавал звуковые ландшафты, где бас гудел как шмель в банке, а высокие частоты звенели как разбитая хрустальная ваза.

Когда Платон впервые вошел в квартиру, его обдало запахом прошлого. Смесь нафталина, сушеной полыни и той особой тишины, которая бывает только в домах, где долго не было молодежи. Платон обрадовался. Наконец-то место, где можно творить! Никаких соседей по комнате, никаких косых взглядов. Стены, казалось, говорили ему: «Твори, Платон, мы стерпим».

Он распаковал оборудование. Синтезаторы, колонки, ноутбук, диджейский пульт, провода, сплетающиеся как змеи в корзине. Все это было подключено, включено в розетку, и квартира ожила. Лампочки заморгали, экран засветился. Платон нажал клавишу. Ударил бас. Он был мощный, глубокий, проникающий. Он прошел сквозь пол, сквозь стены, сквозь время и пространство, чтобы достичь ушей тех, кто жил рядом.

Надо заметить, что дом номер пять был устроен хитро. Инженеры, строившие его, видимо, полагали, что люди должны слышать друг друга, дабы чувствовать общность. Но они не учли, что общность общностью, а спать хочется каждому в одиночестве.

Под квартирой Платона жила Валентина Семеновна. Дама она была спокойная, с добрым сердцем, но нервами, натянутыми как струны арфы. Она слышала все. Как сосед сверху чихает, как лифт останавливается на этаже. А теперь она слышала еще и гул. Гул этот был не просто звуком. Он был вибрацией. Он заставлял дрожать люстру. Он заставлял колебаться воду в стакане и носиться кота по квартире в поисках тихого места.

Валентина Семеновна сидела вечером перед телевизором, где показывали сериал про жизнь богатых людей, и вдруг экран запрыгал.

— Что такое происходит! — воскликнула она, обращаясь к коту. — Землетрясение?

Кот лениво открыл один глаз. Землетрясения не было. Был Платон. Платон писал трек. Платон искал идеальный бит.

Над Платоном жил Иван Прохорович. Мужчина сухой, точный, всю жизнь работает в одной компании, настоящий педант. Иван Прохорович очень любил порядок. У него тапочки стояли под углом в сорок пять градусов. Зубная нить была отмерена линейкой. Шум для него был хаосом. А хаос был врагом порядка.

Когда бас ударил в потолок квартиры Ивана Прохоровича, он уронил ручку. Ручка покатилась по полу, нарушив геометрию пространства.

— Безобразие! — прогремел Иван Прохорович в пустоту. — Где мы живем? В стойле?

Он вышел на лестничную клетку. Там пахло щами и кошачьим кормом. Он постучал в дверь сорок два.

Дверь открыл Платон. В наушниках, с растрепанными волосами.

— Слушаю Вас? — сказал он, снимая одно ухо.

— Вы шумите, — сказал Иван Прохорович, сверля его взглядом. — Вы нарушаете покой. Вы мешаете людям думать, да что там думать, вы мешаете людям жить!

— Я творю, — ответил Платон. — Это искусство.

— Искусство должно быть в консерватории, — отрезал сосед. — А здесь жилой дом.

Дверь закрылась перед лицом Ивана Прохоровича. Но конфликт был открыт.

В современном мире война начинается не с выстрела, а с сообщения в домовом чате. Домовой чат «Наши соседи», после долгого молчания, ожил.

«Кто внизу долбит?» — писала одна соседка.

«У меня ребенок не может уснуть!» — отвечала другая.

«Это сорок вторая квартира», — стучал по виртуальной клавиатуре Иван Прохорович. — «Там новый жилец. Музыкант».

Платон читал сообщения на экране телефона. Ему было неприятно. Он не хотел быть врагом. Он хотел быть творцом. Но творчество его воспринималось как диверсия.

На двери появились записки. Сначала вежливые: «Просьба не шуметь после 23:00». Потом менее вежливые: «УВАЖАЕМЫЙ, ЗАКОНЫ СУЩЕСТВУЮТ ЧТОБЫ ИХ СОБЛЮДАТЬ!». Потом просто рисунки, изображающие непристойности.

Платон пытался договариваться. Он выходил в подъезд, ловил соседей.

— Я буду тише, — обещал он.

— Обещал уже, — говорила Валентина Семеновна, поправляя платок. — А у меня давление скачет. От вашего грохота.

Платон чувствовал себя загнанным зверем. Он перестал писать музыку днем. Писал ночью. Но ночью тишина ценится дороже. Соседи стучали по батареям. Стук этот был ритмичным, злым. Платон выключал оборудование. Сидел в темноте. Слушал, как бьется его собственное сердце. Оно билось в ритме тревоги.

Однажды ночью, когда город засыпал, окутываясь туманом и огнями фонарей, Платон стоял у окна. Внизу огромным потоком ехали машины. В комнате было тихо. Синтезатор молчал.

Платон думал. Он думал о том, что такое дом. Дом — это место, где человек отдыхает. А он превратил его в цех. Он думал о соседях. Они не были злыми. Они были уставшими. Валентина Семеновна лечила больные ноги. Иван Прохорович пытался отдохнуть после трудового дня. Им нужен был покой. А он давал им шум.

— Я эгоист, — сказал Платон вслух.

Слово повисло в воздухе. Оно было горьким.

Он посмотрел на стены. Серые, старые, равнодушные.

— Вы виноваты? — спросил он стену.

Стена молчала. Но Платону показалось, что она говорит: «Я тонкая. Я не виновата. Виноваты те, кто меня строил. Но исправить можете вы».

И тут его осенило. Решение пришло не как вдохновение, а как необходимость. Как хирургическое вмешательство.

— Шумоизоляция, — произнес он.

Это слово звучало дорого. Это слово звучало сложно. Но это слово звучало как мир.

— Действительно, подумал он. У моих друзей в профессиональных звукозаписывающих студиях она есть, почему бы и мне не сделать, только для квартиры.

Он понял, что нельзя изменить соседей. Нельзя изменить бетон. Можно только создать барьер. Не чтобы отгородиться от людей, а для того чтобы не вредить им. Это была жертва. Деньги, которых было не так много, должны были уйти в стены. Но зато вернется спокойствие.

На следующий день, Платон позвонил своему другу у которого была студия звукозаписи, посоветовался с ним и взял номер телефона компании, которая делала шумоизоляцию в его студии, позвонил в «Эру тишины», его проконсультировали, приехали профессионалы, сняли замеры, предоставили смету, и через день начались работы. Приехали рабочие. Люди крепкие, в комбинезонах и с доброй улыбкой.

— Немного пошумим? — спросил один из рабочих, мужчина лет за сорок, со стремянкой в руке и ящиком с инструментами.

— Только аккуратно, а то я уже враг всего дома — ответил Платон.

— Сделаем дело и станете союзником, — ответил рабочий. — Чтобы тише было, надо поработать.

Перфораторы завыли. Стены дрожали сильнее, чем от музыки Платона. Валентина Семеновна внизу крестилась. Иван Прохорович наверху надевал беруши. Это было созидательное разрушение.

Платон наблюдал. Он видел, как монтируется каркас. Как укладываются шумоизоляционные материалы — мягкая, плотная, жадно впитывающая звук. Как прикручиваются листы гипсокартона. Каждый саморез был шагом к примирению.

— Тут мостик звуковой оставишь, — говорил прораб, указывая на щель. — Вибрация пойдет.

— Верно, не надо вибрации, — говорил Платон. — Надо чтобы соседи спали.

— Правильно, — кивал прораб. — Хороший сосед — спящий сосед, спящий сосед – спокойный сосед.

Работа подходила к логическому завершению, кошелек Платона немного похудел. Но душа его становилась легче. Он чувствовал, что покупал не материалы. Он покупал право смотреть людям в глаза. Он покупал отсутствие стыда.

Когда работы закончились, квартира изменилась. Звуки внутри комнаты гасли, не долетая до стен. Платон включил синтезатор. На полную мощность. Бас ударил в новую стену и остался там. Он не прошел дальше.

Внизу Валентина Семеновна пила чай. Люстра стояла неподвижно.

— Тишина, — сказала она.

Кот подтвердил мяуканьем.

Наверху Иван Прохорович готовился ко сну. В комнате была тишина.

— Порядок, — констатировал он.

На следующий день, Платон вышел в подъезд. В руках у него были коробки. Не с оборудованием. С конфетами. Хорошими, дорогими. Он позвонил Валентине Семеновне.

— Это вам, — сказал он. — За терпение.

Она смотрела на него, потом на коробку. Глаза её стали влажными.

— Спасибо, Платон. Мы думали, вы упрямый.

— Я был глух, — ответил он. — Теперь слышу лучше.

Вечером, дождавшись Ивана Прохоровича он поднялся к нему в квартиру.

— Извините, — сказал Платон.

Иван Прохорович принял коробку. Лицо его разгладилось.

— Конструктивное решение, — сказал он. — Вы поступили как хозяин. Как человек, понимающий устройство общества.

— Как сосед, — сказал Платон.

Прошли месяцы. Дом жил своей жизнью. Лифт скрипел. Дети бегали на площадке. Соседи спорили из-за парковочных мест. Но в квартирах вокруг сорок второй царил мир и только в самой квартире Платон как свободный музыкант писал музыку.

И вот одним вечером, Платон, закончив работу над своим новым музыкальным шедевром, вышел на балкон. Город шумел. Где-то гудела трасса. Где-то лаяла собака. Но здесь, в этом маленьком пространстве, было тихо. И эта тишина была не пустой. Она была наполненной. Она была наполнена согласием.

Он понял великую истину, которую люди забывают в суете дней: тишина нужна не для того, чтобы не слышать других. Тишина нужна для того, чтобы услышать себя. И понять, что ты не один в этом доме. Не один в этом мире.

Ветер шевелил занавеску. Платон улыбнулся. Внутри квартиры молчал синтезатор. Но в душе играла музыка. Музыка спокойствия. Музыка понимания. И эта музыка была громче любого баса. Потому что она не требовала стен. Она требовала только сердца.